Dimotopian BlobiteXt Laboratory

невнятнопризнания_д №69

Sat, 19 Dec 2009 05:57:20 GMT

via что-то via где-то

кре кре цэ цэ №6

Fri, 18 Dec 2009 11:39:46 GMT

Дивный фильм "Познавая белый свет" Муратовой (1978), хоть сейчас на европейские киносмотры. Про якобы штукатурш и водителей грузовиков, ближе к концу вообще незабываемый. Там сцена, когда Люба идёт на свет фар: начинается игриво, но оборачивается собственно "познанием белого света" уже в символическом пространстве - это продвижение в темноте и полной тишине растянуто минуты на три, и то кокетство, то счастье, то нерешительность, то обречённость, то завороженность на лице и в жестах героини - думаю, она в эти мгновения уже не человек, а само постижение, растворение или чувство в разрезе / дальше крупный джокондовский план, умиротворение? / далее загадочная сцена с незнакомкой-Гурченко (бродила с фонариком в том же pure тёмном пространстве) - как точно подметил halo_24, она здесь напоминает Шерилин Фенн из "Диких сердцем" Линча / завершается "путешествие" чтением письма про "разве есть человек соразмерный огромности любви? Любовь есть состояние души, не связанное с предметом своим, непропорциональное предмету, её вызвавшему, любовь - гора, возникшая на ровном месте, а когда она исчезает, остаётся огромная зияющая яма, почему, почему, бесценный друг мой, почему?". Я за последние дни посмотрел двух великолепных брессонов, двух чудотворных эженгринов (thnx to wakeup_badsteel) и, простите, две серии "Weeds" с участием Дженнифер Джейсон Ли (она с годами совсем превратилась в плюшевую игрушку, которую хочется везде с собой таскать), но больше всего запомнился именно тот муратовский кусок, вырезал бы и в правый висок вставил; или в губы закачал, или в подушечки пальцев.

****

С брошенной когда-то темой аудио-визуальных рецензий примерно понятно что делать - видео-сайт создавать, стильный и, наверное, почти без текстов, где впечатления от всяких культурных событий передавались бы авторами-режиссёрами исключительно выхватыванием самых запомнившихся образов и деталей, аудио-визуальными миксами и т.п. Не делись со мной мыслями об увиденном, ты покажи мне, *как* ты видишь. Импрессионистская такая затея, и этот проект станет актуален, только когда большинство русских сетепользователей перейдёт с фото- на видео-камеры. Ну да, сейчас у нас все - фотографы, а в будущем все станут режиссёрами, это понятно. Только я стрекоза, я, похоже, заземлять вообще не умею; я к тому моменту увлекусь неотачпадизмом каким-нибудь.

dimotopia (h)

Tue, 15 Dec 2009 03:04:01 GMT

**** **** **** ****

Не забывай, пределы контроля: Малый проспект - Никольская церковь - Малая Морская.

невнятнопризнания_д №68

Tue, 24 Nov 2009 18:38:30 GMT

С пылу с жару из беседы с masquaraboz: вечно нас затягивает что-то такое рыночное, базарное (от себя добавлю - ещё и мелодраматическое; торгуемся, ха), и мы напрочь забываем про магию, что мы вообще-то способны на волшебство.

И возвращение на сказочное поле щук, говорящих

невнятнопризнания_д №67

Sun, 22 Nov 2009 23:56:54 GMT

Андрей Белый. Начало Века. "Орфей", изводящий из ада.

У него лучшие в мире точки с запятой. И прочий гипноз.

С осени 1903 года совсем неожиданно вырастает моя дружба с Н ***; ее
почва - моя усталость; и - мое самомнение, заставлявшее меня думать, что я,
беспомощный, вооружен опытом мудрости, позволяющей врачевать души;
источник этих недоразумении: севши однажды за письменный стол, написавши на
листке "Этапы развития нормальной душевной жизни", я эти этапы себе
добросовестно изложил; изложив, излагал "аргонавтам", каждому порознь
(излагал и Блоку, и Мережковским). Со мной - соглашались, вероятно, не
слушая; но я же был уверен в себе: старшие перехвалили меня; писала же
Гиппиус: каждое-де мое выявление "замечательно" (что это хитрая лесть и
обычный прием, мне было еще невдомек).

Изложив свои "правила" жизни Н ***, я был потрясен эффектом, который
произвели в ней они; не говоря прямо, что выбирает меня "учителем жизни",
она заставила, в сущности говоря, одно время стать таким.

Теперь - об Н ***.

Раздвоенная во всем, больная, истерзанная несчастною жизнью, с
отчетливым психопатизмом, она была - грустная, нежная, добрая, способная
отдаваться словам, которые вокруг нее раздавались, почти до безумия; она
переживала все, что ни напевали ей в уши, с такой яркой силой, что жила
исключительно словами других, превратив жизнь в бред и в абракадабру; меня
охватывало всегда странное впечатление, когда я переступал порог дома ее;
мне здесь не было комнаты с пестрой оранжево-коричневатой, в черных
крапинах, мебелью; не было ярко-красных рефлексов, бросающих жаркие тени от
шелкового абажура; не было и тяжелых драпри, повисающих толстыми складками
на дверях, над окнами и отделяющих от всего мира; не было и мягкого,
глушащего шаг ковра: вместо комнатной обстановки - повисающие в воздух слова
только что бывшего посетителя; коли был Бальмонт, обиход слов у Н *** -
обиход слов Бальмонта; коли был тут Койран-ский, - Койранский кричал каждым
креслом; среди всего этого ей чужого - Н ***, растерзанная в клочки ей
навязанным миром; его она проецировала вокруг себя; если был Батюшков,
умиленно чирикая ей о своем "белом лотосе", - ей цвели лотосы; вместо
обойных разводов вырастали из обой лепестки; мне всегда сперва приходилось
бороться за право ей говорить свое с чужими словами, которыми она была
переполнена; позднее я знал, что в Н *** всегда как бы обитало чье-нибудь
"я"; смотришь на Н ***, и нет Н ***, не Н ***, а Бальмонт, из нее
выговаривающий:

- "Я люблю лепестковую струйность... Люблю лунный лепет... Мои лунные
руны..."

Не спрашивая, знаешь уже: сидел тут недавно Бальмонт; и даже кресло, на
котором сидел он, - "Бальмонт". Когда же, бывало, от нее уходишь, -
опять-таки: нет Н ***: стены, кресло, сама она - зеркала, отражающие и
преувеличивающие до искажения твои собственные слова; скажешь с горошину, а
отразится тебе уж "горошина" огромным шаром, заключающим в себе все
вселенные; и ты, засмотревшись в них, кажешься себе самому великаном.

Так и случилось: моя дружба с Н ***, переходящая в нежное сочувствие,
питала меня утопией о себе как целителе ее души; измученный, перетерзанный
выданными себе векселями (преодолеть то и се), - я так нуждался: в
утверждении себя твердым и крепким; не видел еще, до чего Н *** утверждала
меня нездорово; видя ее одержание чужими словами, я, нуждающийся в
назидании, принимался ее назидать и "спасать": от нее самое; и, получая
впечатление, с какой мгновенного быстротой ее излечивают мои правила жизни,
ей преподаваемые, уходил с благодарностью к ней за то, что она укрепила во
мне доверие к моей "мудрости"; я серьезно вообразил, что одна из моих
главных миссий - лечить эту душу, подпадавшую под действие всех случайно на
нее дувших ветров.

Она меня незаметно втянула в навязанную ею роль: учителя жизни; и
укрепила в иллюзии думать, что я ей необходим, что без меня-де - погибнет
она; так заботы о ней начинали незаметно переполнять мои дни, переполненные
и так; заходы к ней учащались до почти ежедневного появления; беседы вдвоем
удлинялись; казалось: из всех живых существ она одна только правильно
понимала меня; она же не понимала, а преувеличенно отражала лишь то, чем я,
таясь от себя, хотел себе казаться; но она отражала не меня одного, а -
каждого, кто к ней приходил и сидел с ней вдвоем; многие из бывавших у нее в
то время, не видя других ее посещающих и назидающих, в наивности полагали:
она-де понимает только их; и понимает - единственно, неповторимо, чудесно;
вероятно, все удивлялись, что, настроив ее на свой лад, при следующем
посещении находили: "лад" был сорван; язык "Брюсова" насмешливо высовывался
из нее и дразнил "Белого"; язык же "Белого" вытягивался "Брюсову". Каждый
ужасался ее "падению" с высот ей преподанного в провал чуждого
мировоззрения; вероятно, иные, привлеченные к ней иллюзией доброго на нее
влияния, так же, как и я, осознавали потребность "спасать" эту прекрасную
гибнущую в истерике, самоотверженную душу.

Она была и добра, и чутка, и сердечна; но она была слишком отзывчива: и
до... преступности восприимчива; выходя из себя на чужих ей словах, она
делалась кем угодно, в зависимости от того, что в ней вспыхивало; переживала
припадки тоски до душевных корч, до навязчивых бредов, во время которых она
готова была схватить револьвер и стрелять в себя, в других, мстя за фикцию
ей нанесенного оскорбления; в припадке ужаснейшей истерии она наговаривала
на себя, на других небылицы; по природе правдивая, она лгала, как всякая
истеричка; и, возводя поклеп на себя и другого, она искренно верила в ложь;
и выдавала в искаженном виде своему очередному конфиденту слова всех
предшествующих конфидентов; я узнал от нее тайны Бальмонта; Бальмонт,
вероятно, - мои; она портила отношения; доводила людей до вызова их друг
другом на дуэль; и ее же спасали перессоренные ею друзья, ставшие врагами;
она покушалась на самоубийство под действием тяжелого угнетения совести;
вокруг нее стояла атмосфера - опасности, гибели, рока.

С ней годами возились, ее спасая: я, Брюсов, сколькие прочие: Батюшков,
Соловьев, Эллис, Петровский, Ходасевич, Муни, газетный деятель Я ***;
бедная, бедная, - ее спасти уже нельзя было; не спасатели ей были нужны, а
хороший психиатр. Этапы диссоциации ее личности: сперва хоровод из ей
ненужных поклонников; потом мечты, потом чахотка, которую залечили; потом -
запой; потом - навязчивая идея: ей-де место среди проституток, которых она
видела невинными жертвами; под этим всем - ее разрушавшая страсть к морфию.

Кончила самоубийством она.

Самый облик ее противоречивый и странный: худенькая, небольшого
росточку, она производила впечатление угловатой; с узенькими плечами, она
казалась тяжеловатой, с дефектом: какая-то квадратная и слишком для росточку
большая, тяжелая голова, казавшаяся нелепо построенной; слишком длинная,
слишком низкая талия; и слишком короткие для такой талии ноги; то казалась
она мешковатой, застывшей; то - юркала, точно ящерка: с неестественной
быстротой; она взбивала двумя пуками свои зловещие черные волосы, отчего
тяжелая ее голова казалась еще тяжелее и больше; но огромные карие,
грустные, удивительные ее глаза проникали в душу сочувственно; и подмывали
на откровенность даже и тогда, когда открывалось, что ей верить нельзя;
бледное, зеленоватое лицо с огромными кругами под глазами она припудривала;
и от напудра оно казалось маской, теряя игру выражений, присущих ему; в
обществе она страшно теряла; а в разгаре беседы вдруг сквозь эту пудру
проступал нежный румянец; и лицо полнилось выражением; но огромные,
чувственно вспученные губы, кровавые от перекраса, кричали с лица неудачною
кляксою; улыбнется, - и милое, детское что-то заставляло забыть эти губы;
густые широкие ее брови точно грозили кому-то; и черная морщина,
перерезавшая лоб, придавала лицу вид спешащей преступницы: пустить себе пулю
в лоб; наклонив вперед свою тяжелую, раздутую волосами голову, подтянув к
ушам узкие, нервные плечи, в черном платье с небольшим треном и застежкою на
спине, шуркая шелком, как ящерка, скользила она в толпе, перепудренная и
накрашенная; спрашивали: "Кто это?" Никто б не сказал, что мрачная,
напоминающая Эриннию, женщина, растерянной девочкой, положив под голову
руку и голову склонив на подушку дивана, свернувшись комочком, часами
мечтает о таком о простом, о хорошем; и готова в такую минуту на подвиг, на
жертву.

Но и подвиг и преступление - только очередной бред. Придешь к ней,
бывало; в красной, шелковой кофте, среди красных отблесков красного своего
абажура из жарких теней, замотает нелепо серьгами, напоминая цыганку;
придешь в другой раз: бледная, черноволосая, в черном во всем, она -
монашенка; я бы назвал ее Настасьей Филипповной [Героиня романа "Идиот"],
если бы не было названия еще более подходящего к ней: тип средневековой
истерички, болезнь которой суеверы XVI и XVII столетия называли
одержанием, - болезнь, ставшая одно время в Европе XVII века повальной
эпидемией, снедала ее; таких, как она, называли "ведьмами".

Я подробно вынужден остановиться на Н ***; она - стала музой поэта
Валерия Брюсова; вспомните любовную лирику лучшей его книги - "Венка":
половина стихотворений обращена к ней; вспомните образ "ведьмы", Ренаты,
из романа "Огненный ангел"; там дан натуралистически написанный с нее
портрет; он писался два года, в эпоху горестной путаницы между нею, Брюсовым
и мною; обстание романа - быт старого Кельна, полный суеверий, быт
исторический, скрупулезно изученный Брюсовым, - точно отчет о бредах Н ***,
точно диссертация, написанная на тему об ее нервном заболевании.
- "Н ***, - бросьте же: вам все это снится; не мучьте себя", -
говоришь ей, бывало.
- "Нет, нет, - я видела из мглы", - и рука показывает на темный уголок
портьеры; что "видела" - не важно; она жила в снах среди бела дня.

И делалось жутко: тебе делалось - за нее жутко; посид у нее столько раз
делался посидом с "ужасиками", успокоить ее в такие минуты было почти
невозможно; разыграется горошина твоих слов, бывало, до... "вселенной
блесков".
- "Как хорошо! Вы слышите? Точно пение?"
- "Ничего не слышу... Обещайте не интересоваться жалким вздором", -
речь шла о спиритических сеансах, на которые тащил ее старый декадент,
Александр Ланг (псевдоним Миропольский); на них присутствовал изучавший
"средние века" Брюсов.
Она как обухом по голове:
- "Вы - настоящий ангел..." Хватаешься за голову!

Увы, единственный мой досуг в тот грустный сезон - нездоровый досуг:
миссия, ей внушенная мне, что я-де спасаю ее от ее душевных растерзов, - не
к добру привела: я, жалкий романтик, "влюпался" в трагедию, окончательно
разорвавшую весь мной себе составленный жизненный план.

Слабый "Боря" вообразил себя Зигфридом; не умеющий себя ни от чего
защищать, вообразил... Орфеем себя, изводящим Эвридику из ада: вместо ж
этого, усугубив "ад" жизни Н ***, я сам попался в "ад"; и потом позорно
бежал от всех и "раев", и "адов"... в Нижний Новгород, к другу.
- "Выручайте!"

Иногда, успокоив Н ***, я радовался детскому выражению ее
просветлевшего лица, на котором вспыхивали двумя огнями глаза; и улыбка так
сестрински проникала в душу; но и эти минуты превращала она в предлог к
бреду, когда, вздрогнув, спрыгивала с дивана с напученными губами, с ужасной
морщиной, - вдруг разрезавшей ей лоб.
- "Что с вами?.."
Она косилась на черный угол:
- "Ничего: оставьте..."
- "Опять вы..."
Но она, шуркнувши шелком, отскакивала, точно из темного угла выпрыгивал
ядовитый тарантул; и прерывистый свист, напоминавший шип кобры, слетал с ее
губ:
- "Брюсе..."
- "Что? Что?"
- "Брюсов!" Какой? Почему? Что?
В моем представлении, с Брюсовым она в эти месяцы и не могла видеться;
Брюсов враждовал и с нею, и с ее мужем; так что ж это значило?
- "Что? Что?"
- "Брюсов! Опять он".
- "Что опять?"
- "Он мешает мне; он вмешивается в мои мысли: он за мной
подсматривает; он крадется..."
Ничего не понимая, я шел, омраченный, домой.

Брюсов раз в "Скорпионе", точно оскалясь, мне бросил с огромной, как
мне показалось, ненавистью: по адресу Н***:
- "А почему это у Н ***..." - и сказал что-то весьма пренебрежительное.
На мои вопросы, "что Брюсов", - молчала Н ***; и через неделю - новый
припадок, в котором тот же мне непонятный испуг с произнесением фамилии
Брюсова - повторялся; так Брюсов, ставимый ей предо мной, возникал предо
мной, но в бредовых контурах, - таким, каким он стоял в растерянном ее
воображении.

Это все - интриговало меня, я и не знал, что и Брюсов - постоянный ее
конфидент; не знаю точно, где встречались они; знаю только: именно в то
время, когда я полагал, что Н ***, мне ругавшая Брюсова, не видится с
Брюсовым, в моем представлении тоже не любившим и игнорировавшим ее, они
виделись часто; жалкие мои уроки жизненной мудрости, Н *** преподаваемые по
ее ж настоянию, от слова до слова она передавала ему; но только все слова
ненормально вытягивались ее бредовою фантазией, из центра которой возникал
не я вовсе, а какой-то пылающий "дух"; если бы я это знал, то убежал бы с
первого свидания с ней, как убежал от нее потом, когда было поздно; Брюсов
внимал ее бреду обо мне и переиначивал его, сообразуясь с фабулой своего
романа: из средневековой жизни.

И не понял я, "мудрец", элементарнейшей истины, что Н *** просто в меня
влюблена и что Брюсов, ее полюбивший, запламенев мрачной страстью, готовит
ей, мне и себе ряд тяжелых страданий.

Алогические, как казалось, понимания Н *** Брюсова с неожиданной
стороны подчеркнули мне фигуру поэта: то, что я узнал о Брюсове из слов Н
***, был бред; она с убеждением говорила: Брюсов-де гипнотизировал ее, он-де
меня ненавидит; я-де должен весьма бояться его, и т. д. Знай я раньше корни
этого бреда, т. е. знай, что Н *** видится с Брюсовым, что он в нее влюблен,
а она его "дразнит" моим фантастическим образом (на то и истерическая ложь,
чтобы путать действительность с грезой), я бы понял, что у Брюсова есть
действительные психологические мотивы испытывать ко мне слишком понятное
чувство досады.

Я ж ничего этого не знал; чем больше Н *** бредила, тем более я считал
своим долгом возиться с нею.

Перед Н *** развивал я то, что поздней, как отклик тех дней,
настрочилось в моей статье "Песнь жизни"; статью я кончаю словами: "Мы
разучились летать: мы тяжело мыслим, нет у нас подвигов; и хиреет наш
жизненный ритм; легкости, божественной простоты и здоровья нам нужно; тогда
найдем... смелость пропеть свою жизнь" ["Арабески", стр. 59]. "Нам нужна
музыкальная программа жизни, разделенная на песни-подвиги"; "в миннезингере
узнаем человека, преображающего свою жизнь"; "человечество подходит к рубежу
культуры, за которым смерть либо новые формы жизни"; "мы начинаем песнь
нашей жизни"; "души наши - невоскресшие Эвридики... Орфей зовет свою
Эв-ридику" [Там же].

О, если бы я знал, что из всех "Эвридик невоскресших" наиневоскресшая -
Н ***. Она ж поняла мои мысли о жизненной песне так, что ощутил я удар в
лоб, как палицею: Эвридика [Жена Орфея] - она-де! Я ж - Орфей, выводящий из
ада ее! И совсем не тем способом, каким замыслил; когда я узнал этот ее
больной бред о Гадесе [Владыка подземного мира] и о себе, то изумлению моему
не было границ; и я круто оборвал свои посещения Н ***.

Но - уже поздно!

Она вызвала меня и с плачем, с револьвером в руке, с ядом в шкапчике и
с уплотнением "символов" до материальной реальности требовала, чтобы из "ада
извел"; и неспроста В. Брюсов, узнавши из слов ее о наших разговорах об
"Эвридике" (образ был мне навеян оперой Глюка в транскрипции М. А.
д'Альгейм), - неспроста он потом в своем стихотворении об "Эвридике", об Н
***, ей подставил слова:

Ты - ведешь; мне - быть покорной...
Я должна идти, должна.
Но на взорах облак черный,
Черной смерти пелена.

Ужасаясь бредом Н *** о появляющемся-де перед ней демоническом образе
Брюсова (к ней приходил не "образ", а В. Я. Брюсов, собственной персоной),
я, часто видяся с Брюсовым в "Скорпионе", невольно пристально его наблюдал;
и тут я заметил: и он сквозь деловые разговоры точно все наблюдает меня; мы
стали друг другу ставить вопросы, как бы выпытывающие "credo" друг друга;
была натянутость, было острое любопытство друг к другу у нас.

Но сквозь все росла какая-то между нами "черная кошка"; тут случился
инцидент, который и в линии литературных дел на краткое время окислил наши
отношения.

Брюсов в своих "Дневниках" пишет, как мы поссорились; я обещал взять из
"Грифа" все, отданное для печати; взяв, сдал в "Скорпион" и потом внезапно
потребовал рукописи обратно, чтобы снова их вернуть в "Гриф"; Брюсов
наговорил мне обидностей; я заявил, что уйду из "Весов"; "после мы, - пишет
он, - умилительно примирились" ["Дневники", стр. 134].

Стиль примиренья в годах - побеждал; побеждала действительная
человечность Валерия Брюсова: под маской жестокости; сколько раз я разрывал
все с "Весами"; и снова печатно гремел: за Валерия Брюсова; он побеждал меня
несознанной мной в те годы своей живой человечностью.

К характеристике Брюсова этого отрезка лет: насколько я его понимал в
те годы, он, что называется, был только скептик, не веря ни в бога, ни в
черта, не верил он и в последовательность любого мировоззрения; его
интересовали лишь ахиллесовы пяты любого мировоззрения: он хотел в них
воткнуть свою диалектическую рапиру; он был диалектиком, но вовсе не в
теперешнем смысле, а - от софизма. Поэтому: он выдумывал с озорством игрока
различные подвохи и позитивисту, и идеалисту, и материалисту, и мистику;
уличив каждого в непоследовательности, он проповедовал, что истина - только
прихоть мгновения; отсюда вытекала его любовь к перемене идейных обличий,
доходящая до каприза: играть во что угодно и как угодно; "духовидцу" он
проповедовал: "Спиритизм объясним материалистически: феномены стуков -
неизвестные свойства материи".
Материалисту же он мог из озорства выкрикнуть: "Есть явления,
доказывающие иной мир".

Не верил же он - ни в духов, ни в материю; но оборотной стороной этого
скептического неверия было огромное любопытство: ко всему темному,
неизученному; он сам же ловился на этом любопытстве, с нездоровою
любознательностью перечитывая все, что писалось о передаче мыслей на
расстоянии; помню, как выкрикивал он, вытянув шею:
- "А ведь Барадюк нашел способы фотографировать мысль!"

Для него было не важно: нашел или не нашел, а важно в данную минуту
показать сомневающемуся, что его сомнения от узости, от какой-нибудь догмы;
если бы он сам принялся доказывать свою мысль, он, вероятно, доказывал бы,
что факт возможности такой фотографии свидетельствует, что мысль -
материальная вибрация; вероятно, он являлся к спиритам в те дни, чтобы
наблюдать их и доказывать, что для объяснения "стуков" не следует призывать
никаких "духов"; но попугать суевера любил; и для этого приставлял при
случае к своему лбу и рожки, являясь эдаким "чертом" пред ним.

На этом же основании с исступленною страстью изучал он средневековые
суеверия; ведь в нем роился уже его средневековый роман, "Огненный ангел"; и
фигура Аг-риппы, полушарлатана, полуоккультиста, полугуманиста, из слов
вылезала его: "Знак Агриппы... Что думаете об Агриппе?" - ко мне
приставал этот полуспирит, материалистически разглагольствовавший о
"флюидах", полускептик, высказывающий: "За бога, допустим, процентов так
сорок; и против процентов так сорок; а двадцать, решающих, - за скептицизм".

Пятнадцатый век, сочетающий магию с юмором свободы мысли Эразма, став
фоном его романа, - его волновал; крохоборствовал он, собирая штрихи для
героев, задуманных среди знакомых, но их превращал в фантастику, в дым
суеверий, в XV век; обирал он себя для героя романа, для Рупрехта, изображая
в нем трудности нянчиться с "ведьмой", с Ренатой; натура, с которой писалась
Рената, его героиня, влюбленная в Генриха, ею увиденного Мадиэлем, есть Н
***; графом Генрихом, нужным для повести, служили ему небылицы, рассказанные
Н *** об общении со мной; он, бросивши плащ на меня, заставлял непроизвольно
меня в месяцах ему позировать, ставя вопросы из своего романа и заставляя на
них отвечать; я же, не зная романа, не понимал, зачем он, за мною - точно
гоняясь, высматривает мою подноготную и экзаменует вопросами: о суеверии, о
магии, о гипнотизме, который-де он практикует; когда стали печататься главы
романа "Огненный ангел", я понял "стилистику" его вопросов ко мне.

Опрокидывая старый Кельн в быт Москвы, он порою и сам утеривал грани
меж жизнью и вымыслом; так, москвичи начинали в его представлениях жить
современниками Неттесгеймского мага, Эразма и доктора Фауста; местность меж
Кельном и Базелем - между Арбатом и Знаменкой: черт знает что выходило,
приняв во внимание, что Н *** подавала ему материал для романа и своею
персоною, и фантастикой своих вымыслов обо мне и наших отношениях; вполне
понятно его тогдашнее любопытство ко мне как художника-романиста; и вместе с
тем понятна все растущая ко мне ненависть как к воображаемому противнику в
чисто личной трагедии: Н *** со свойственным истеричкам талантом делала все,
чтобы его раздразнить; и с тем же талантом она делала все, чтобы мне
нарисовать образ Брюсова в самом непривлекательном виде; она представляла
себя объектом его гипнотических пассов; став между мною и Брюсовым, спутавши
все карты меж нами, сама она запуталась вчетверо; и результатом этой
путаницы явился морфий, к которому стала она - увы! - прибегать с той поры.

Вспоминая ужасную полосу своих отношений с поэтом, забегая в будущие
года, я должен сказать: и ненавидя временами меня, он делал все возможное,
чтобы преодолеть свою "ненависть", сам зная, что ненависть - временный
дурман; человеческий облик сквозь все "черные кошки" великолепно порой в нем
побеждал; и я видел блеск его ясных до ослепительности, исстрадавшихся глаз,
на меня обращенных; одну руку он как бы заносил надо мной; другою точно от
себя же оберегал меня.

Только через полтора года открылась реальная мне подоплека его
странного поведения, казавшегося немотивированным нападением, но с порывами
к истерической, повышенной дружбе и близости; поняв, я оценил в нем то
именно, что заставляло меня некогда больно вскрикивать, согласно его
стихотворению.

Вскрикнешь ты от жгучей боли,
Вдруг повергнутый во мглу.

[Стихотворение Брюсова: "Бальдеру Локи"].

С осени 1903 года Брюсов вдруг стал предо мной как овеянный мглой:
мы видались тогда очень часто: в "Скорпионе", у него, у меня, у Бальмонта;
чем более я вглядывался в него, тем более сквозь "литературу" меж нами
выступала нелитературная, жуткая близость, которой корни - неведомы были.

При встречах в гостях он с таинственною интимностью подсаживался ко
мне, отзывал в теневой уголок, усаживал рядом; и начинал говорить
преувеличенные комплименты; вдруг, сквозь них, больно всаживал он, точно
рапиру, подкалывая - "дьявольским" афоризмом или пугая намеком, что этот
подкол может стать... и боем: на рапирах.

Не понимал ничего: и - становилось жутко: я приходил к Н *** и
рассказывал ей о невнятице своих отношений с Брюсовым; она, мрачно улыбаясь,
не объясняя мне ничего, на другой день передавала мои слова Брюсову; он,
зная о моих недоумениях, продолжал меня эпатировать; словом, - и я стал
объектом его экспериментов; непростительно в Н ***, что она в те месяцы не
открыла мне ничего; но я не сужу ее: добрая, чуткая женщина! Но как
погребенная заживо в истерию свою и в свой морфий.

Ее бреды (обо мне и о Брюсове) длились до лета 907; весною 1907 года
читал я публичную лекцию; Н *** появилась под кафедрою с револьвериком в
муфте; пришла ей фантазия, иль рецидив, в меня выстрелить; но, побежденная
лекцией, вдруг свой гнев обернула на... Брю-сова (?!) (вновь рецидив); в
перерыве, став рядом с ним (он же доказывал Эллису что-то), закрытая, к
счастью, своими друзьями от публики, она выхватила револьвер, целясь в
Брюсова; не растерялся он, тотчас твердо схватил ее за руку, чтобы эту
"игрушку опасную", вырвавши, спрятать себе в карман; Кобылинский увез Н ***
домой, провозясь с ней весь вечер, а Брюсов, спокойно войдя ко мне в
лекторскую, дружелюбно касался тем лекции.

Так он собою владел!

Он не так собою владел в роковую эпоху моих назревающих с ним и с Н ***
бурь; в нем вскипали: то бешенство, то истерическое благородство.

Осенью 904 года углубилась трагедия между мною и Валерием Брюсовым
максимально; трагедия же с Н *** углубилась для меня уже к весне 1904
года.

Но осенью 903 года уж переживал я "двусмыслия" "аргонавтических" громов
побед: кошки черные с Брюсовым, близость, трагедии с Н ***, ряд надрывов с
"коммуною": с Эртелем не пропоешь песни жизни! Л. Л. Кобылинский - зажаривал
еще более скрежещущими диссонансами в нашем оркестре, портя мне и ритмы и
темпы; открывалось: Рачинский - взрыв дыма табачного, а вовсе не ладана!

Уж из души вырвалось стихотворение "Безумец", как вскрик:

Неужели меня
Никогда не узнают?
["Золото в лазури"]

"Безумец" - последние строчки стихов, написанных для "Золота в лазури",
уже набираемого в типографии Воронова; через дней девятнадцать - вскрик
первых стихов, но уже отнесенных к сборнику "Пепел":

Мне жить в застенке суждено.
О да: застенок мой прекрасен!
Я понял все. Мне все равно.
Я не боюсь. Мой разум ясен.

Ужасная ясность ума есть картина, представшая мне: рой "аргонавтов": "В
своих дурацких колпаках, в своих ободранных халатах, они кричали в мертвый
прах, они рыдали на закатах"; ["Пепел"] а между последними строчками
"Золота" и первой строчкою "Пепла" - явление Блоков в Москве, и не
воображавших, какую боль нес я под радостью первой встречи; отсюда и
нервность моя с Блоками; ведь я чувствовал себя немного хозяином,
принимающим их, наших гостей в Москве; а между тем: мысль моя перевле-калася
к Н ***; за ней интриговал притаившийся Брюсов!

Печальная осень!

Грустно пронесся ноябрь; уже запели метели; снежинки хрустели хлопчатою
массой; зиму я любил; а эта зима навевала недобрые мне предчувствия; я
вчитывался в стихотворение Блока; и содрогался: точно оно написано про меня:

...Тот, кто качался и хохотал,
Бессмысленно протягивая руки,
Прижался, задрожал, -
И те, кто прежде безумно кричал,
Услышали плачущие звуки .

Заплакавший - я, самозванец, "Орфей", увидавший себя: в колпаке
арлекина.

julienewmar

Thu, 19 Nov 2009 18:14:40 GMT

Ну примерно как-то так.

писк

Wed, 11 Nov 2009 22:29:19 GMT

Галя, какая палочкаааа!!!!

dimotopia (g) - faraway so close

Wed, 11 Nov 2009 03:20:52 GMT

Ceci n'est pas un боксёрский матч.

Дико интересная статья об арт-экспериментах Джима Кэмпбелла.

"Campbell was more attracted to the question Harmon was asking: How low resolution can an image or video be before we no longer recognize what's going on?" Ещё сама по себе очень нравится фраза "turning the art away from the viewer" (что в данном случае только упрощает восприятие искусства зрителем).

theyyy

Mon, 09 Nov 2009 07:28:07 GMT

Вернулся в Москву после двухлетнего черт-те где пребывания. ИЩУ РАБОТУ, как обычно - эксцентричную. Москва и/или Петербург (пока больше Москва). Те, кто меня знает, в курсе, какой я иногда умничка. Тем, кто не знает - готов доказать в личке. Буду рад, если вы втянете меня во что-нибудь прекрасное или преступно прекрасное. Авантюры и всевозможные игры со словами предлагать, и помогать бабушкам я тоже готов. СПАСИБО!

nnagain

Tue, 03 Nov 2009 01:53:19 GMT

Про falling in (and out of) love:

wherethewildrosesare

Fri, 30 Oct 2009 01:19:07 GMT

Кстати, о Fever Ray (you make me happy) - у неё новый шизоклип вышел.

Бонус с deluxe-версии альбома. Кавер на песню Ника Кейва & The Bad Seeds. И заодно сиквел этого нереального видео.

Режиссёр: Andreas Nilsson. Он, оказывается, недавно мёрз в Никеле, где снял для группы White Lies ролик с несмелой оглядкой на "новое русское кино".

teakovski_style №12 (thedaybeforeyoucame)

Fri, 30 Oct 2009 01:00:26 GMT

Красоты производства мисс китти lainbird. Карина просто чудеса какие-то в последнее время творит - горжусь тобой, sister.

Спасибо, замечательные подруги-фотографы, благодаря вам я чувствую себя кинозвездой.

Правда, по вашей же милой вине я вряд ли когда-нибудь стану суфием, ох.

Здесь ко мне крапива льнёт - дикие лебеди и всё такое, да. Каринка сама не заметила, как сделала мне двойной подарок - по-моему, эта фотография очень похожа вот на что (самое, кажется, любимое за прошедший год).

И лис-оборотень, хотелось бы так думать.

невнятнопризнания_д №66

Wed, 28 Oct 2009 20:28:27 GMT

Ну что ты будешь делать, то "Минни и Московитц" нон-стопом, то "Мари и Жюльен"; слава богам, хоть "Пианистку" в этом кинотеатре крутить перестали, а пока рулят нежная истеричка-искусствоведша и загадошшшная лунная дщерь - первую почти уволили, а со второй сложнее, потому как она и сама на грани дематериализации, фиг выковырнешь, щерь такую. Кстати, кто-нибудь знает кого-нибудь, кто знает кого-нибудь, кто собирается открывать секс-шоп?

йгуыешщт

Mon, 19 Oct 2009 21:01:16 GMT

У кого есть twitter, признавайтесь?

невнятнопризнания_д №65 (& остолбенелая эн)

Fri, 16 Oct 2009 01:13:33 GMT

Сегодня кое-что про себя понял, и тут же выяснилось, что в этом открытии, как в стручке гороха, сидят одновременно ещё несколько открытий, разных; полдня боялся пошевелиться, чтобы не расплескать, голова ни черта не держит, а вот наследить всегда успеваю. Но "хорошо-то как, Машенька"...

Простите меня все. Ну, пожалуй, кроме тех, от кого мне ничего не нужно - вас я люблю всего искреннее.

**** **** **** ****
NN: the way we were:

yourethereason

Thu, 15 Oct 2009 23:56:26 GMT

Любимый Jaron Albertin снял новый клип. Зернистый, с красной туфелькой, матрасами и faceless - всё, как я люблю. Он один из лучших видео-режиссёров, трудящихся сегодня, и чуть ли не самый изобретательный. Тут у меня была ретроспектива его работ. Новый Финчер, вот что, только умнее, кажется.

+ дико циничная реклама хоррор-мюзикла для хи-хи-хи, в его же исполнении.

dimotopia (f) - спасибо мистер брюллов

Thu, 15 Oct 2009 06:10:02 GMT

**** **** **** ****

Созерцание человека без лица - это мистический опыт.

А сознание похоже на робота, протягивающего стакан тёплого молока. Есть в этой сцене что-то подозрительное. Но вообще мило. А в XXII веке и вовсе уж слишком привычно, чтобы подвергать хоть какой-то рефлексии. Икс затёр лицо на портрете, потом стал экспериментировать с образовавшейся чистой поверхностью, то покрывая её широкими мазками, то горизонтальными линиями; когда в районе экс-подбородка случайно оказалось красное пятнышко, а около экс-виска - синее, Икс мгновенно вернулся в исходную точку. Сознание услужливо и прытко распознало в пятнах рот и глаз. Иксу было неприятно.

Даже слепой, ощупав лицо, сообразит примерно, как там всё устроено. Человек без лица - абсурд. Невозможно и ненужно. И именно поэтому созерцание человека без лица - самый, кажется, чудесный отдых. И, главное, самый простой способ оказаться за пределами - там, где сознание уже не работает, вовсе. Есть в этом и невинный вызов предопределённости - Икс не узнает ничего из того, что автоматически должно было утвердить его сознание, с кем и против кого. Но Икс почувствует что-то иное.

Помню свой детский восторг, когда в мультсериале про доктора Айболита его вредная, уродливая сестра с лёгкостью перевоплотилась в располагающую красавицу - она просто замазала своё старое лицо и нарисовала новое. В восторг привело не перевоплощение, а сама та секунда, когда ничего не было.

question

Thu, 08 Oct 2009 19:08:26 GMT

"Расшифровка одного четверостишия Омара Хайяма занимает около 300 машинописных страниц. Вы представляете, какой объем информации заложен в четырех строчках?!"

Это что за история такая, объясните, пожалуйста, а то я вообще не в курсе был.

informoffoam

Wed, 30 Sep 2009 22:39:46 GMT

Лёня bukler сообщает - можно купить старые выпуски журнала "Искусство" за дико смешные деньги. Иначе с ними что-то страшное сделают. Посмотрите, какие они все красавцы!

askyforshoeinghorsesunder

Tue, 29 Sep 2009 20:21:29 GMT

Кто ещё не ходил, очень советую - в сайнс-арт галерее LABORATORIA до 20 октября играет "Небесная Арфа". Это только название претенциозное, а на самом деле стоит посреди двора такой кривобокий офисный шкаф, почти разумный, и в реальном времени, без посторонней помощи (там вообще приятно-пустынно) создаёт саундтрек к плывущим над ним облакам; мне по звучанию напомнило шарманку из каких-то сюрных фильмов, Любке - психоделический паровозик. Штука, короче, гениальная, музыка - нереальная. Скамеечки прилагаются. А за стеной живописный краешек НИИ "Мозга".

dimotopia (e)

Mon, 28 Sep 2009 11:42:14 GMT

Произведения, которые требуют веры, а не понимания.

**** **** **** ****

толькоплюсы

Thu, 17 Sep 2009 08:43:37 GMT

И тем, кто считает, что Намбнан похожа на батарейку, есть такие прекрасные люди.

щенятакотятаутята

Thu, 17 Sep 2009 07:37:33 GMT

Впервые! Ясный, как поляна, попсовый выпуск Намбнан.

Специально по требованию нереально крутого мужчины named dima_merpert (холостой, дыа), которому я просто не в состоянии отказать.

Продолжение там:

унаскаждыйдень

Wed, 16 Sep 2009 01:30:20 GMT

Как Намбнан громила бесов: Червь Знания (в двух актах).

Продолжение там:

унаспраздник

Tue, 15 Sep 2009 05:59:27 GMT

Как Намбнан громила бесов: Циклопчик.

Продолжение там: